А когда надо — ничего не найдешь

С самого начала Вера училась лучше Люськи. Она все аккуратно запоминала, даже самое неинтересное. Голова у нее была как кладовочка у хорошей хозяйки — каждая баночка на своем месте, ничего не забродит, не усохнет, не заплесневеет, все накрепко крышками закатано. Открываешь и достаешь, что требуется, — свеженькое, как будто вчера положили. А у Люськи в голове — на материно горе — всегда творился ералаш, всегда все бродило, пузырилось и не вовремя лезло наружу. А когда надо — ничего не найдешь... Лешка Железников, тоже восьмиклассник, с Верой и Люськой в школу не ходил. Он не ленился выйти пораньше, чтобы подкараулить их у оврага. Раньше он давал обеим по шее или закидывал их портфели на ветлу, на верхние сучки. А теперь Лешка швырялся камешками в одну только Люську и в нее одну вышибал воду из колдобин. Вера презрительно смеялась. — Железников в тебя влюблен! Она считала, что в Люську, угластую и плоскогрудую, как мальчишка, смешно влюбляться. Разве что только дурак Железников на это способен. — Нужен он мне! — хриплым от стыда голосом Люська отрекалась от Лешкиной любви на веки веков. На Лешку ей было, честное слово, наплевать. И вообще на всех мальчишек из восьмого «Б». Заросших длинными нечесаными волосами. Пахнущих табаком. Голубиным пометом. Не знающих лучшей забавы, как стать в дверях школы и не пускать девчонок, чтобы те визжали и тискались, пролезая в дверь. Хотя можно и не визжать. Можно молча подойти и дать ребром ладони по мальчишечьей руке, перегородившей дверь, — так дать, что мальчишка весь перекосится и отлетит в сторону. Люська всегда шла к дверной тискотне, напружинив ладонь для удара. Но ее никто и не пытался задерживать. А Веру останавливали. Или выхватывали у нее портфель, и Вера с визгом догоняла, хватала мальчишку за воротник, таскала за чуб и с видом победительницы стукала отнятым портфелем по голове. Люська чувствовала, что там у Веры не драка, а что-то другое, Люське недоступное. Раньше ей скучно бывало ходить все с Верой да с Верой. А теперь Люську стало одолевать какое-то дурманное любопытство, ее тянуло к Вере, она приглядывалась, отчего это Верины волосы стали такими шелковистыми, блестящими, она втягивала носом сладкий запах Вериной нежной кожи, следила за плавной, мягкой походкой. У Люськи на глазах Вера наливалась дразнящим соком, делалась гладкой и гибкой, как ветка весной, готовая зацвести, а сама Люська оставалась сухой, шершавой, ломкой...Мотоцикла у Тиуновых не было. Мотоцикл, красный, как пожар, был у Железниковых, у их старшего сына Василия, который летом пришел из армии. С террасы Тиуновых виден был железниковский сарай, слаженный из горбыля. Возле него чернявый" чубатый Василий каждый вечер чистил и скреб своего железного коня. Губошлеп Лешка ему помогал — Лешка в технике здорово разбирался, он и Вериному отцу всегда помогал ремонтировать «Москвича». Наладив своего коня, Василий ненадолго уходил в дом и появлялся во всей красе. В кожаной коричневой куртке. Выбритый. Наодеколоненный так, что и у Тиуновых на усадьбе слышно было. Широко расставив локти, Василий садился в седло, отталкивался ногами и выкатывался в проулок, а там, приподнимаясь в седле, давал шпоры своему горячему скакуну. Тот строптиво отвечал коротким ржанием и вдруг вставал на дыбы, срывался с места, выносил седока на главную улицу, а вслед раздавался долгий куриный стон и бабьи громкие пересуды. — Невесту глядеть поехал! — кричала соседкам глухая железниковская бабка, день-деньской посиживавшая на лавочке у калитки. — Да рази таким треском да газом, прости господи, добрую девку приманишь?..

Пошляк пошляком, а рисовал он недурно Она казалась самой заурядной среди празднично одетых мужчин и женщин На этом месте у нее всегда жгло глаза Она не видела, не спрашивала, где летал мотоцикл И эту его заботливость бабы тоже одобрили Велели немецкие стихи на немецком и учить