— Нет такого журнала! — твердила Мария Павловна. — Мне и раньше казалось, Борис Николаевич, что вы мало читаете. А учитель обязан учиться всю жизнь!
— Вы поймите, Мария Павловна, что вся эта история лишь досадный случай, абсолютная нелепость...
— Не знаю, не знаю... — приговаривала она. — Иной раз мне кажется, что вы равнодушно относитесь к своему предмету. А ведь вы учите детей литературе... Словесности — как назывался ваш предмет в старину. «Слово о полку Игореве»... Пушкин... Некрасов... Горький... В русской литературе живет душа нашего народа. Сколько детей прошло передо мной за годы моей работы в школе... Я убеждена, я тысячу раз убеждалась, что все их будущее зависело от того, насколько они в детстве любили литературу...
— Да, конечно, — кивал Борис Николаевич. — Вы абсолютно правы. Но... — Ему надоели прописные истины, которыми уже не первый раз угощала его смешная старушенция в деревенской кофте навыпуск. Он встал, чтобы оставить за собой последнее слово в этом неприятном разговоре:
— Я хотел бы, чтобы мои старшие товарищи, к которым я привык обращаться за советом, за опытом, не раздували этого мелкого происшествия. Но если вы решили разобраться во всем до конца, то поинтересуйтесь, зачем понадобилось Тиуновой выдумывать про монастырь, про тайник, про книги... Я не вижу в ее поступке наивной детской фантазии! Это злой поступок! Она могла нарочно поставить меня в дурацкое положение.
— Вы так думаете? — растерялась Мария Павловна. — Я постараюсь узнать, зачем она это сделала.— Но уж разбирайтесь с Тиуновой при мне, а не за моей спиной! — предупредил Борис Николаевич. — Я не позволю подрывать мой авторитет!
Мать отхлестала Люську кухонным полотенцем. Мокрым. Холодным. Пахнущим жирными ополосками.
— Не обманывай добрых людей! — задыхаясь, внушала Люське мать. — Не ходи смолоду по кривой дорожке! Тебя дома добру учат! А от тебя самой добра не дождешься! От тебя сраму дождешься! Доживу, что в подоле принесешь!
