Дверь кабинета открывается, и входит капитан Мухин, начальник нашего следственного отдела.
— Ольга Петровна, вы скоро освободитесь?
Уже кончаю.
Я подаю девчонке бланки допроса, она читает, прилежно шевеля губами, и я вижу, что от протокольных слов «знакомство мое с Фроловой состоялось четыре года назад» у нее душа уходит в пятки.
— По делу Захаровой? — вполголоса спрашивает Мухин.
Мы отходим к окну.
— Да. Уже заканчиваю. Сегодня предъявлю Захаровой обвинение, проведу очную ставку с Фроловой. Как вы считаете — может, очную ставку с Рыбниковой не стоит проводить? А то Рыбникова опять сляжет в больницу...
— Не проводите, — разрешает Мухин.
— Вот здесь подпишите, — возвращаюсь я к девчонке. — «Показания с моих слов записаны правильно...»
Девчонка старательно выводит под мою диктовку и в слове «правильно» после буквы «в», поразмыслив, ставит «е». Почему-то очень многие делают здесь ошибку. Правильно! Называется, у человека среднее образование...
— Я могу идти?
— Да.
Девчонка пулей вылетает из комнаты, а через какое-то мгновение мы с Мухиным видим в окно, как она с независимым видом вышагивает по тротуару. Ну и ну! С лестницы, наверное, катилась сломя голову, чтоб не окликнули, не вернули, а теперь делает вид, будто заглядывала в милицию по какому-нибудь заурядному делу — например, насчет обмена паспорта.
Фролова вот так же уходила от меня после первого нашего разговора. Я уже все знала про нее, но ей не говорила — дожидалась и не дождалась искреннего признания. И она ушла от меня, наверное, с радостным чувством, что пронесло, проскочило, проехало, что следователь ничего не знает. Выбежала от меня сломя голову, а по переулку шла спокойно, как ни в чем не бывало и на углу разминулась с Мухиным, он, поднявшись наверх, сразу зашел ко мне: «Фролова у вас была?» А вечером, перед уходом, спросил: «Неужели так и не вернулась?»
