— Обе две? — Художник захохотал. — Послушайте, а зачем вам две?
Пошляк пошляком, а рисовал он недурно, обладал талантливой рукой. Его часто приглашали иллюстрировать книги, что требует особого чутья к слову, умения передать
рисунком стиль писателя.
Историю, рассказанную — слово за слово — Малининым, художник изобразил на ватмане. Все одобрили рисунок.
— Малинин-то похож!.. Что-то ты в нем верно схватил... Нос этот. Губы... А главное — самовыражение лица. Честь и отвага! Справедливость — мое ремесло... Вылитый Малинин!
— А я нахожу, что дамы получились удачней, — заметил Малинин. — Меня он рисовал с натуры, я у него под рукой. Но добиться такого сходства по памяти! Вот где мастерство!
Художник так построил рисунок, что Серега был повернут спиной, но и в таком положении фигуры мастерская рука сумела передать глупейшую амбициозность. И галстук — важнейшая деталь! — не был забыт: вился из-за Серегиного плеча, сверкающий вроде елочной игрушки.
«Неужели я именно так о нем рассказывал?» — думал Малинин.
Рисунок прикололи к палатке, он был издали заметен на тугой оранжевой ткани, а отличный ватман долго бы продержался и под дождем, но сам художник через пару дней небрежно прикрыл рисунком ведерко с недоеденной ухой. Малинин был рад, что Серега, если пожалует в гости, себя в карикатурном виде не обнаружит.
Но Серега так и не пришел.
Люська влетела во двор школы на мотоцикле. Грохочущем. Строптиво рвущемся из рук. Красном, как пожар. Горячем, как арабский скакун, Она развернулась на волейбольной площадке, обдала всех острым кирпичным песочком и осадила мотоцикл у школьного крыльца.
А там стоял Борис Николаевич, чуточку постаревший.
— Тиунова? — удивился он. — Вы ли это?
— А что? — задорно тряхнула головой Люська.
Нет, не так... Она загадочно склонила голову набок:
