Его карточка стояла на столике у кровати, а другая, где он смеется, — на телевизоре. Любопытно было бы поговорить с таким типом, но сам не придет, а вызывать его незачем, даже как свидетеля. К делу непричастен... Рыбникова, видно, очень надеялась, что он женится — недавно сервант купила, ковер за сто пятьдесят. Теперь все
имущество описано на случай конфискации...
Лида все еще идет вместе со мной. Смотреть на нее грустно. Похудела — конечно, в общежитии не то, что у тети Гали.
— Ты уже перевелась в техникуме на вечернее?
— Еще успею! — Лида недовольно дергает плечом.
— Я проверю.
— До свидания, — говорит Лида, как только мы доходим до поворота. — Мне направо!
— До свидания.
Конечно, никакой радости нет разгуливать по улице со следователем, который ведет дело твоей матери. И никакой нет у следователя надежды хоть на капельку благодарности со стороны девочки, которая дважды, 27 апреля и 14 мая, привозила на Курский вокзал плащи болонья с подделанными навесными ярлыками. Тем более что я ей однажды все-таки напомнила об этом, очень строго — Лида уже не маленькая, ей пора знать, что ни одно, даже самое малое, нарушение закона не проходит незамеченным. Шестнадцать лет — возраст, когда получают паспорт. Я в шестнадцать лет тоже начала работать — отец умер, мать положили в больницу, и она уже больше не вернулась, в школе сказали, что могут определить Витьку в детдом, но я Витьку не отдала, поступила работать, хотела устроиться санитаркой в больницу — сытнее нам было бы, но место оказалось занятым, пошла в милицию техническим секретарем... Если бы санитаркой начала, потом пошла бы в медицинский, а уж работая в милиции, куда поступишь как не на юридический, это ведь неправда, что может быть такая склонность к работе следователя, не должен здоровый, нормальный человек стремиться к ней, просто надо кому-то делать эту неприятную, но необходимую работу...
