— Людмила Петровна! Маршал приносит вам свои извинения, но без вас невозможно...
— Все ясно! — вовремя остановила полковника Люська. — Сейчас летим!
Она повернулась к стоящему рядом удивленному Борису Николаевичу и очень просто сказала:
— Не сердитесь... В другой раз поговорим, я вам все объясню...
Нет, не так... Она протянула ему дружески руку:
— Не знаю, когда теперь увидимся...
И легкой спортивной походкой пошла к вертолету. Все стояли, разинув рты, и смотрели ей вслед, но Люська ни разу не обернулась, потому что в серых ее глазах сверкали слезы...
На этом месте у нее всегда жгло глаза. Жалко ей было уезжать, но ничего не поделаешь — есть приказ маршала, ее ждут на испытаниях.
Случалось с Люськой все это не во сне. Сны ей снились глупые, неинтересные: она плыла по реке, по знакомой, заросшей камышом протоке Ишима, а берег вдруг отодвигался, уплывал вдаль, и сил уже не было плыть... Люська в отчаянье била по воде, но черный, истоптанный скотом берег все отдалялся... Просыпалась она с ледяными от страха руками и ногами, или снилось ей часто, что она удирает от Лешки Железникова и вдруг проваливается, летит в черную бездонную глубину... Или как ее вызывают на химии к доске... Или вовсе чепуха, которую она, проснувшись, и вспомнить не могла.
А про мотоцикл, про встречу выпускников, про все, что ей хотелось увидеть, сны не снились. Люська это придумывала сама. И можно было все построить по своему желанию. Каждый раз — хоть немного, а по-другому. Но конец всегда выходил один и тот же, Люське неподвластный — умчаться на мотоцикле, улететь на вертолете. И хотелось остаться, но надо было лететь. Только иногда она разрешала себе оглянуться.
Обо всем этом Люська никому и никогда не рассказывала. Даже Вере Дворниковой.
Вера жила в том же проулке, что и Люська. В школу они ходили вместе, но учились в разных классах, потому что, когда им пришло время идти в первый класс, Дворниковы и Тиуновы были в ссоре — и, узнав, что Веру записали в первый «А», мать записала Люську в первый «Б».
