Приглянувшихся ему девчат Василий имел обыкновение прихватывать у магазина или у колхозного клуба себе за спину, на багажник и катался напоказ парочкой по главной улице или уезжал на большое шоссе. В проулок, к дому, он девчат не привозил. Бабка верила, что та, которую Василий привезет к дому, и станет его 
невестой.
Однажды Лешкин старший брат неизвестно с чего раздобрился и сказал Люське:
— Садись, горе ты мое, прокачу...
Люська влезла на багажник.
Ну держись! — подмигнул ей из-под чуба горячий карий глаз.
Мотоцикл качнулся, рявкнул, прыгнул вперед... Испуганная Люська влипла губами и носом в кожаную спину, а руки взмокли, удлинились, поползли друг другу навстречу и слепились в обхват переднего седока.
Она не видела, не спрашивала, где летал мотоцикл. Открыла глаза, когда земля под ней остановилась и перестала трястись. Увидела калитку Железниковых. Бабку на лавочке. Бабка из-под руки разглядывает, какую такую невесту, слава тебе господи, наконец-то привез Василий... А Люська прилипла к багажнику и ни туда, ни сюда — закостенела так, что руки не разжимались.
Из дому выскочил Лешка, злорадно захохотал:
— Гляди, Васька, как она за тебя ухватилась!
Люська еле сползла с багажника, ладошкой незаметно затерла мокрый след на кожаной спине. А Лешке она ничего не ответила, даже дураком не обозвала. Из уважения к Василию. Железниковы все очень переживали за своего Лешку. Он был у них не то чтобы тупой или несмышленый — нет. Дома и на улице он соображал нормально. Но школьные науки сбивали Лешку с толку и очень часто шли ему лишь во вред. Особенно грамматика. Лешка доучился по русскому языку до того, что стал делать ошибки в самых простых словах. В диктанте вместо «узник» написал «уздник». Борис Николаевич его спросил, откуда же взялась лишняя буква «д», а Лешка совершенно спокойно объяснил, что согласно правилам грамматики определял корень от слова «узда»...
Бабка Железникова все же разглядела, кого привез Василий на мотоцикле. Плюнула в сердцах и замахнулась на Люську сухим ореховым костылем. Лешка от смеха лег на траву и задрыгал ногами. А Василий ничего этого не заметил. Развернулся и покатил по проулку. Напротив Савельевых остановился, накренил мотоцикл, уперся ботинком в мостик перед калиткой и подудел.
Из калитки вышел савельевский квартирант, учитель Борис Николаевич. В школе он работал недавно, всего второй год. Очень непохожий на других школьных учителей, пожилых или вовсе старых. Молодой, сильный и веселый.
— Привет, Василий! Куда собрался?
— Садись, Борис, подвезу до клуба! Ты в кино?
— Хоть бы коляску завел... — Борис Николаевич потрогал руль, похлопал по бачку. — Все в моторе копаешься, а на внешние усовершенствования никакого внимания. Сажаешь, как птичку на ветку...
— С коляской одна обуза. И устойчивость уменьшается, — ответил Василий. — Мотоцикл, он от верблюда произошел. Выносливый и жрет мало. И, если хочешь знать, на нем можно хоть за тыщу километров ехать. Я ж тебе говорю — потомок верблюда... Ну как? Поехали?
— Поехали! Давай на тот год' соберемся и двинем на юг. На Кавказ. У меня там все тропки знакомые. Твой верблюд по крутой горной тропе пройдет?
— Под уздцы проведу! — засмеялся Василий. — По любой тропе.
— Будем считать, что договорились!
Борис Николаевич одним прыжком очутился на багажнике за спиной Василия. Не гнулся, не лепился — легко и свободно сидел. Мотор зачастил оглушительно, и лишь дымок повис у калитки савельевского дома. Даже куры на этот раз не застонали, и бабы не ругались вслед мотоциклу. Бабы сошлись к железниковской лавочке и с большой приятностью поговорили о савельевском квартиранте. На этой лавочке мнения о людях редко совпадали, но тут соседки — все, как одна, — дружно согласились, что молодой учитель и скромен, и уважителен, и опрятен, и бережлив — и вообще пример для всех мужчин, проживающих окрест.
