Люська молчала. Она и сама не знала, почему вдруг захотелось ей спасти эту книгу, разыскать старинный грузинский монастырь. Ну нашла бы — и нашла. А 
болтать об этом зачем? Никому, никогда, ничего не рассказывала — и вдруг проболталась.
— А научной фантастикой ты интересуешься?.. Я, например, очень люблю читать книги Ефремова или Рэя Бредбери... Они поэтичны и развивают фантазию, воображение...
Люська поняла, что Мария Павловна ей подсказывает, но упрямо помотала головой.
Нигде и ничего она не вычитала, не придумала. Никакого воображения! Как люди не понимают? Не вычитала, а сама спустилась в подземелье. Холодное. Страшное. Шла, освещая дорогу слабым лучом карманного фонарика, и вдруг увидела ржавое железное кольцо... И там, в тайнике, лежала сверху эта книга в старинном толстом переплете... Огромная, тяжелая книга .. Люська открыла ее, прочла первые слова — «не лепо» — и поняла, что цель ее жизни осуществилась.
— Тиунова, — ласково настаивал голос Марии Павловны, — я тоже верю, что «Слово» когда-нибудь найдут...
Борис Николаевич нетерпеливо повернулся к ним, и Люське вдруг показалось, что виски его серебрятся.
Или свет косо скользнул? У Люськи замерло сердце.
— Я больше не буду, — тихо сказала она, и Мария Павловна пристально на нее поглядела и опустила глаза.
— Я больше не буду...
Нет, не так... Она гордо вскинула голову, и волосы цвета янтаря расплескались по ее плечам.
Пока ей нечего было добавить к этим словам. Но когда-нибудь она приедет в родную школу в черном простом костюме, в простых туфлях на низком каблуке.
— А вы, Тиунова? — спросит ее Борис Николаевич, все давно забывший и простивший. — Вы почему ничего о себе не рассказываете?
И Люська в ответ протянет ему со смущенной улыбкой огромную книгу в старинном переплете.
—- Я к вам проездом... Возвращаюсь из экспедиции... Вот моя находка, о ней еще никто в мире не знает... Вы первый...
А потом она, прижимая к груди драгоценную рукопись, легкой спортивной походкой пойдет к вертолету, присланному за ней Академией наук.
Напротив меня на краешке стула сидит девчонка, прямые волосы свисают на плечи, вокруг глаз угольная чернота. Девчонка испуганно поглядывает, как я записываю ее показания.
— Вы давно знакомы с Ритой Фроловой?
— Три... Нет. Четыре года... Почти... — сбивчиво отвечает девчонка.
Обычная история. Передрожала, получив вызов к следователю, и подруги, не опытнее ее, а надавали кучу советов: это говорить, а это не говорить.
— Как вы с Фроловой познакомились — где, когда?
— Мы вместе учились. В торговом училище.
Простота вопросов не успокаивает ее, а, наоборот,
настораживает; ей кажется, что вот-вот она угодит в расставленную мной западню.
— Какие домашние условия были у Фроловой?
Мне бы полагалось смотреть на девчонку испытующим, пронизывающим или еще каким-нибудь профессиональным взглядом, но я не отрываю глаз от листа, от стандартного бланка, на котором крупно напечатано «Допрос свидетеля», и пишу, пишу, пишу... За свой рабочий день я исписываю уйму вот таких стандартных бланков на шершавой серой бумаге. Почерк у меня четкий, рука быстрая — навыки, необходимые для следователя. Мы пишем без черновиков, всегда набело: вопрос — ответ, вопрос — ответ. Лист подшивается к листу, дело пухнет, целый роман с десятками действующих лиц. Потом его читает множество людей — проку- pop, судья, заседатели и, конечно, адвокаты; и мне бывает приятно, когда они говорят: «Отлично составлено дело. Просто удовольствие было читать. Знаете ли, у некоторых ваших коллег такой почерк, что ничего не поймешь...»
