|
Вырываю руку и оборачиваюсь. Передо мной, бессовестно играя глазами, стоит мой братец Виктор.
— Чему вас учат в райотделе? — ехидно осведомляется брат. — Ты должна была ловким приемом швырнуть наглеца на тротуар.
 — А потом дома чистить и гладить твои брюки?
Мы пересекаем небольшую площадь, появившуюся здесь совсем недавно, когда снесли старый дом.
— Ты и в самом деле тоже туда?
— Точно, — кивает Виктор.
После службы в армии он поступил в угрозыск. Семейное влияние. В наше время все чаще встречаешь семьи, где у всех одна профессия. У нас семья вся юридическая: муж работает в ГАИ, Виктор — сотрудник угрозыска, заочно кончает юридический, ну ц я — что называется, следователь по не важным делам.
Мы идем мимо обувного магазина, возле него толпятся женщины с решительными лицами. Пришли к открытию, но, хотя полки и заставлены туфлями, с точки зрения покупательниц в магазине «ничего нет». Впрочем, некоторые не так уж наивны, чтобы сразу же уйти: в одиннадцать может ничего не быть, а в двенадцать продавщицы начнут выносить коробки с туфлями, и сразу же у прилавков выстроятся нетерпеливые очереди, из ближних телефонных будок полетят звонки во все концы Москвы: «Приезжай на Новослободскую, привезли те, с пряжками, какие ты хотела, ну да, отпросись у начальства — не помрет, подумаешь, какой- нибудь час...» Когда только кончится этот бабий ажиотаж! Кажется, уже все обуты, одеты, но нет, выходят из моды острые носы, и уже никто не может и шагу ступить в остроносых туфлях, а их накуплено немало — для работы, для театра — остроносых, на каблучках- «гвоздиках» — в комиссионках их берут по десятке за пару — с ума сойти, по десятке за пару, которая стоила тридцать пять! — но разве может девчонка появиться даже на работе в немодных? Пусть матери говорят, что туфли еще совсем целые, даже в починке не были, никто эти туфли уже не наденет. И вот те же матери бегают по магазинам, ищут для своих дочек самые модные, шепчут продавщицам: «Девушка, вы не скажете ли, когда появятся, я отблагодарю...».
— Между прочим, племянника в детский сад отводил сегодня я... — сообщает Виктор. — Кстати, Татьяна Сергеевна просила тебе передать, чтобы Вовке купили алую маечку для утренней зарядки, обязательно алую.
— Обойдется! — говорю я.
За алой маечкой я по всей Москве бегать не буду. Сколько можно? То ищешь по магазинам голубой сатин и шьешь к Новому году костюм космонавта, то добываешь вышитую сорочку для украинского костюма, в котором Вовка на первомайском утреннике пять минут попрыгает козлом, воображая, что пляшет гопак. Нет уж, хватит, с этой осени Вовка пойдет в школу!..На углу Лесной мы, не сговариваясь, замедляем шаги. Вдвоем нам было бы как-то неловко, нехорошо войти туда, в тот двор, что налево, за магазином «Молодость». Я чувствую, что и Виктор это понимает, и на душе у меня легче, не хочу, чтобы у него выработалось слишком лихое отношение к нашей грустной работе.
Виктор отстает, и во двор я вхожу одна.
Под небольшим навесом толпятся те, кто принес передачу. Большинство женщины. И почти у каждой на руках грудной ребенок. Они приходят с младенцами не потому, что не с кем оставить дома, а в извечной надежде, что ее одну вдруг отправят обратно, скажут: «Сегодня не положено», а с ребенком ни за что не отправят, пожалеют, сделают такое исключение. Захарова тоже рассчитывала, что ради детей пожалеют, и всегда имела при себе справку, что у нее трое детей, справку дали в поселковом Совете. Захарова там, конечно, не распространялась, зачем ей нужна такая бумажка, потому и написано было: «Дана для предъявления по требованию». Ко мне бумажка попала уже обтрепанной, захватанной по углам: видно, частенько приходилось Захаровой ее предъявлять. Теперь справка подшита в папке с номером...
|
