— В подделке документов не обвиним.
Документы у Захадовой самые законные. Фамилию меняла, выходя замуж. Между прочим, у Лиды фамилия Родченко, и мать только два года назад взяла ее из детского
дома. А младшие — Захаровы. Их отец работает литейщиком на заводе, хороший литейщик, но пьет. Впрочем, если бы не пил, не женился бы он на Анне Степановне, только что вышедшей из колонии. Золовка Захаровой, славная женщина, работает на швейной фабрике, с братом давно рассорилась, но мальчуганов обоих у него сразу же забрала, устроила в детский дом; тяжело разлучать детей с матерью, хотя от такой матери ничему доброму они не научились. Всю жизнь она нигде не работала, поступала на полмесяца, когда грозили выслать за тунеядство, потом дети родились, справку о детях с собой возила, предъявляла, когда нужно было, а Лиду два раза вызывала на вокзал с плащами — не поберегла родную дочь... Золовка собирается хлопотать, чтобы Захарову лишили прав материнства, но могут и не лишить, детям бы лучше и не видать больше родную мать, тетка у них слав- пая, работящая, воспитала бы, но куда же денется Захарова, когда выйдет... если кто еще и может ее человеком сделать, так эти два малыша, только им под силу...
— Когда ж я судиться-то буду? — наседает на меня Захарова. — Скорее бы!.. Из нашей камеры все уже судились. И кто со мной попал, и кто после меня... С мая я здесь маюсь-то. Мне так и сказали: «Не повезло тебе. В мае села, к бабе-следователю попала, будет она копать и копать...» Ты, Ольга Петровна, не обижайся, я ж попросту... Сама знаешь, самое тяжелое ждать иль догонять. У нас в камере все девки с утра до ночи так и смолят, так и смолят, сигареты все выкурят, табак берут — шесть копеек пачка, а молодые есть, жалко их, молодых-то, елкина мать!
— Я тебя очень прошу: не ругайся! — Вот мы и опять перешли на «ты»: подсудимая Захарова и следователь, лейтенант милиции Свиридова. Не положено, а удержаться не могу. Сколько раз себя за это упрекала, но не могу, скажешь такой Захаровой «ты», и самой как будто становится легче.
— А теперь скажите, Захарова, — перехожу я на официальный язык допроса, — сколько вы всего продали плащей, какую сумму нажили на каждом?..
— Откуда ж мне помнить, сколько продали? — сокрушается Захарова, — Память у меня совсем худая стала. Мне дадут — я иродам, вот и весь сказ. За сколько продавала, это помню. Пятьдесят пять. Для вокзала твердая цена. Ты свою-то где брала? — Захарова кивает на синий сверток, выглядывающий из портфеля.
— Мне выдали. Форма.
