Я стучу в низкую зарешеченную дверь. Выглядывает старик в фуражке с малиновым околышем, берет у меня служебное удостоверение, долго сравнивает, похожа ли я на фотокарточку в удостоверении, и, наконец, пропускает в длинный сводчатый коридор, стены которого вровень с человеческим ростом выкрашены 
темно- зеленой заборной краской. Я иду коридором, поднимаюсь по лестнице, снова иду коридором.
Коридор закапчивается небольшим залом, где на стене висит пожелтевшее объявление: «В связи с переходом на пятидневку устанавливается новый порядок работы следователей...» Перед столом, за которым сидит дежурный, толпятся следователи и адвокаты. Через эту толпу, не поднимая глаз, сцепив руки за спиной, проходит человек, остриженный под машинку, за ним шагает пожилая надзирательница — если бы не гимнастерка с погонами, надзирательница была бы больше похожа на больничную няню.
Я заполнила листки — сначала вызвать на допрос Захарову, потом Фролову, — получила ключ, открыла комнату с письменным столом у окна, со столиком и двумя табуретами, привинченными к полу у противоположной стены, и сразу почувствовала, как здесь холодно — толстые стены не прогреваются и в этакую жару. Раскрыла портфель, вынула папку с «делом», чтобы не терять времени зря, начала заполнять чистый бланк допроса: фамилия — Захарова, имя, отчество — Анна Степановна, год рождения... Каждый раз у меня рука останавливалась на этой строке: неужели Захарова всего лишь на год старше меня?
Дверь комнаты открылась, и, радостно улыбаясь мне, вошла Захарова в зеленой шерстяной кофте, надетой поверх пестрого летнего платья.
— Ольга Петровна! Давненько не видались! — затараторила она, и на ее круглом лице собрались добродушнейшие морщинки. — А ты, голубушка, поправилась, ей-богу поправилась, и загорела, посвежела... В отпуске была?
Наверное, если послушать наш разговор со стороны, и не скажешь, что встретились следователь и подследственная. Беседуют две давнишние приятельницы.
— С вами отдохнешь... — вздыхаю я, невольно повторяя свойские интонации Захаровой.
И вижу ее искреннее сочувствие.
— Неужель еще не отдыхала? А что так долго не приходила?
— Дела были... Да вы садитесь, Анна Степановна, садитесь.
Захарова опустилась на табурет, поудобнее оперлась о столик пухлым локтем.
— Мои-то как там? Были вы у них?
— Нет. С тех пор как обыск делали, больше и не была... Золовка ваша звонила, сказала, что ребята здоровы. А Лиду я только что видела, место в общежитии ей уже дали...
— Господи! — всхлипнула толстуха. — На меня-то наплевать, моя жизнь все равно пропащая, но дети-то за что страдают, елкина мать?..
В женских камерах не любят матерщинниц, но такие замены мата там допускаются, чтобы можно было отвести душу, а у Захаровой большой опыт по части житья в камерах, как и по части разговоров со следователями. Я перехожу на строгий, официальный тон:
— Прошу вас не ругаться. Иначе придется вернуть вас в камеру. Вот прочтите, Захарова, в чем вас обвиняют.
Я вручаю ей итог моей работы за два месяца, полтора листочка. Там есть кое-что новое для Захаровой — ведь мы и в самом деле с ней давненько не виделись, а за это время я выяснила все, что было связано с приобретением плащей для перепродажи и с подделкой навесных ярлыков.
Пока Захарова читает, я вывожу первую строчку допроса: «Обвинение, предъявленное мне...» Писать или не писать дальше? Рука сама выводит: «...признаю». Не может она не признать — опытный, бывалый человек, должна понять, что наотрез отпираться — только во вред самой себе. Немножко пошумит и начнет признавать. Не полностью...
Так и есть.
— Что же это ты мне понаписала?! — в голос причитает Захарова. — Да я аферами сроду не занималась. Зачем ты мне аферу клеишь?! Мне дадут — я продам, а больше и знать не знаю! Да и не было у меня столько плащей-то! Не желаю я за всех отвечать, кто на вокзалах болоньей торговал, пусть ОБХСС их и ловит, а то нашли дуру—на меня все валить, елкина мать! И Фроловой я никакой не знаю. Мне дадут— я продам!
