Она еще долго кричит, плачет навзрыд. Я жду, держа перо над недописанной строкой.
— Так что же писать? Признаете или не признаете? Покупатели-то вас опознали. Пятнадцать человек...
— Мне дадут — я продам. За спекуляцию и буду отвечать. А ярлыки я не подделывала, да и зачем мне их подделывать, я же покупателю всегда мерить давала. Ей-богу! Вот с места не сойти! И чего это у вас записано, будто я в магазине «Оленька» со склада купила двенадцать плащей. Да я в магазине-то не бывала, и где у них склад — в жизни не видала.
Захарова не знает, что Рыбникова все рассказала, что Фролова во всем призналась, что накладные со склада «Оленьки» вот тут, у меня в портфеле, что заведующая складом уже освобождена от работы и дала подписку о невыезде... Хотя, кажется, по обвинению кое о чем можно бы догадаться. Спрашиваю:
— Что же будем писать?
— Ну ладно, спекуляцию признаю, а больше ничего.
«...Признаю не полностью», — дописываю я. Мое дело — писать, опять все сначала, строка за строкой. Итак, первый вопрос.
— Какие судимости у вас были раньше?
Пока она раздумывает, я достаю из папки и кладу перед собой присланную по моему запросу форменную справку обо всех судимостях Захаровой, она же Род- ченко и Соловьева.
— Да первый раз, кажется, в пятьдесят четвертом... — припоминает Захарова, — за спекуляцию.
— Правильно. — Я пишу, заглядывая в справку: «Спекуляцией стала впервые заниматься в 1954 году, тогда же была осуждена на пять лет и выпущена досрочно, через восемь месяцев. В 1960 году была осуждена за приобретение имущества, добытого преступным путем. В 1963...» — Я переписала уже почти всю справку, а Захарова не хочет вспомнить вторую судимость.
— В 1960-м?.. — напоминаю я, и она, помявшись, вспоминает про 1960-й год, про 1963-й... И ворчит:
— Делать людям нечего... Все старье раскопали. Еще в подделке документов обвините!
