Захарову уводят. И теперь Рита читает запись очной ставки, очень внимательно, серьезно читает, будто выучить задали, — и точно так же, как та девчонка, что была у меня утром, шевелит пухлыми губами.
Я жду, смотрю в окно. Где-то там лето, жара, плавится асфальт, а здесь промозглый воздух, какого нигде нет, только здесь такой бывает, и теплые струи лишь еле-еле тянутся сквозь решетку. Это моя последняя встреча с Ритой Фроловой, на суд я не приду. Там всегда чувствуешь себя неловко, особенно если кто-то из подсудимых, отвечая судье, прокурору или адвокату, вдруг оборачивается к тебе и взывает: «Да вот и гражданин следователь скажет, что я не вру...» Нет, на суде мне делать нечего, не там итог моих трудов, а в этой пухлой папке, где подшиты бланки допросов, исписанные четким почерком, который всегда хвалят адвокаты... Я записала все, что мне солгали, и все, что честно рассказали... Характер каждой из обвиняемых тут раскрыт, Ритин тоже... От первого допроса, когда она все отрицала и- когда выбежала от меня сломя голову, а потом спокойно, как ни в чем не бывало, шла по переулку: слава богу, пронесло, выкрутилась!.. Надо ли мне было именно ее подвергнуть предварительному заключению?.. Но кого же тогда?.. А эти три месяца зачтутся... Если дадут два года, меньше-то не дадут, останется год и девять месяцев... Выйдет, встретит меня случайно на улице — неужели отвернется?..
Рита дочитала до конца.
— Распишитесь под каждым ответом. Вот так. А теперь внизу: «Показания с моих слов записаны правильно». И распишитесь на той же строке.
Рита подходит к столу, берет мою ручку и пишет ровными круглыми буквами, а когда доходит до слова «правильно», то после буквы «в» перо неуверенно повисает над строкой.
— Через «и»... — подсказываю я. И произношу по слогам: — Пра-виль-но.
Рита расписывается.
— А судиться скоро? — спрашивает она.
— В конце июля или в начале августа.
— Спасибо.
Нет, ничего она больше мне не скажет. Входит надзирательница, торопит Риту: «Пошли, пошли...» У двери Рита оборачивается:
— До свидания.
