Пишет женщина, рассказывает о себе, о своей семье, о людях, которых давно и хорошо знает. Доброе, счастливое письмо. И написано, как видно, не за один день. А в
каждой строке ощущается та свобода и раскованность, которая дается только очень талантливым писателям или людям, вовсе несведущим в литературе. Всем, кто работал в газетной или журнальной редакции, знакомы такие письма. Они приходят не часто — раз в год, а то и реже.
Впрочем, Валя еще слишком мало смыслит в журналистике, чтобы по достоинству оценить эту тетрадь, а С. Нарекая со своими «ромашками-волшебницами» — та и вовсе ничего не смыслит. Они просто читают — от первой до последней страницы, читают с жадным и непосредственным читательским любопытством, читают вдвоем и читают вслух каждому, кто заглядывает в отдел быта.
А по-настоящему оценит двенадцать тетрадных листков Аркадий Лунев, когда через два дня ему, как самому пишущему и 'понимающему человеку, поручат подготовить к печати эти записки читательницы.
До Лунева тетрадка, конечно, побывает у редактора и у ответственного секретаря, и Валя услышит от обоих:
— При чем тут ваша Нарекая? Письмо пришло в редакцию.
Но Лунев-то поймет, что письмо пришло все-таки ей, этой нелепой и смешной С. Нарской.
Он будет сидеть над тетрадкой, подперев кулаками пухлые щеки стареющего вундеркинда, и будет восхищаться спокойной мудростью незнакомой женщины и ее заботой о том, чтобы все люди работали с радостью, жили смело и честно. Лунев будет восхищаться каждой простой и чистой фразой, со стыдом вспоминая кое- какие места из своих очерков с потугами на оригинальность и многозначительность.
Как всякий человек, искренне отдающийся писанию, он будет жесток по отношению к себе, но потом все же припомнит лучшие из писем, приходивших на его имя в ответ на его очерки. Что ж, и они были доверчивыми, талантливыми. Но такого он ни разу не получал.
— Ты здорово переменился, — пробурчал Володька, когда они с Николаем сошлись вечером па кухне, недружелюбные и настороженные.
— Все течет, все изменяется... И нельзя дважды окунуться в ту же реку. Чье изречение?
— Не знаю! — поморщился Володька, хотя, может быть, и знал, чьи это слова. Даже наверняка знал, но счел ниже своего достоинства отвечать на детские вопросы.
У Николая снова, как в день приезда, заколотилось в висках — до того Володька походил на отца. Все в нем становилось отцовским — и во взгляде, в жестах проступали отцовские бурнашовские повадки. Будто он даже намеренно, по-актерски, старался изображать Георгия Степановича Бурнашова.
