А Галя Рыбникова испугалась, что жизнь уходит. Жаль мне Галю со всеми ее надеждами на этого типа, на Володю, а он в больнице ни разу не был: боится, знает, ради кого Галя по вокзалам спекулировала, но ни разу не сказал: «Да брось ты это — и так проживем...» А Фролову мне выдала Галя, я бы и так добралась до тех, у кого
доставали плащи, но Галя ускорила следствие, суд ей это зачтет, а что зачтут Рите Фроловой?.. Молодость и неопытность? Люди будут жалеть, ахать: «Какая молоденькая!» Но судья спросит, что же ее толкнуло, и она окажется виноватей всех, не перед законом, перед самой собой. И если ее дело будет слушаться у Трофимова... Молодой судья, работал на заводе, учился заочно, растил троих младших сестренок, очень хороший парень, только резковат...
Захаровой мое молчание в тягость.
— Как там Галя-то? Еще в больнице? — На круглом лице самая неподдельная озабоченность.
— Выписали на той неделе.
— С ней, помню, на Казанском плохо стало. Посинела вся. Я — туда, я — сюда... Врач прибежал, а она сама не своя, боится. Спасибо, разрешили на такси домой увезти.
Что ей сказать? Упреки здесь неуместны. И не вправе я единолично решить, кто кого вовлек: опытная Захарова неопытную Рыбникову или Рыбникова, которая и до знакомства с Захаровой перепродавала кое- что у себя в поликлинике с очень даже приличной наценкой, решила с помощью бывалой тетки развернуться пошире. А познакомились они летом, позапрошлым, в электричке, и с осени Лида уже поселилась у тети Гали...
В дверь заглядывает надзирательница:
— Разрешите ввести?
Входит Рита Фролова. В короткой черной юбке, в белом чистеньком свитере, волосы покрыты яркой косынкой. Садится на привинченный к полу табурет — между Ритой и Захаровой только небольшой столик, а Захарова и головы не поворачивает к вошедшей, смотрит в окно.
Я медлю, даю Фроловой возможность оглядеться, освоиться, а пока записываю в протокол первый вопрос: «Знакомы ли вы между собой?» Почти предчувствую, что сейчас произойдет, но уже не успеваю вмешаться. Захарова, равнодушно смотревшая в окно, вдруг поворачивается к Рите Фроловой и властно бросает:
— Я тебя в первый раз вижу!
Это приказ, категорический. И куда только девалась добродушная, слезливая Анна Степановна! Передо мной опытная рецидивистка — из тех, что в местах заключения умеют подчинить себе целый барак.
У Риты и без того очень бледное, белое — нет, желтое — лицо, но теперь от ужаса оно становится голубовато-прозрачным. Рита приоткрывает губы, но не может сказать ни слова, только сглатывает, и по тонкой шее комками проходят эти глотки... Я ничем не могу ей помочь, не могу показать, что по-разному отношусь к ней и к Захаровой — это ведь не случайная встреча соучастниц, а очная ставка.
— Захарова, вы потом скажете, сначала пусть Фролова!
Я говорю голосом строгой учительницы, как будто бы всезнайка-подсказчик мешает сосредоточиться робкому, неуверенному в себе ученику.
