Прораб, загородившись спиной от ветра, закурил из горсти.
— Любой инструмент в работе изнашивается, но оставь его без дела — вовсе пропадет. Или, скажем, дом... Люди в нем живут, амортизацию производят — ступени топчут,
стены ковыряют, перила расшатывают... Но оставь дом без жильцов — еще быстрее порушится, запаршивеет, как сирота, зарастет черт знает чем. Так и дорога... Ей работа нужна!
Прорабу, конечно, особенно обидно было видеть эту ржавчину и запустение: столько построил на своем веку — и с излишествами, и без излишеств — и всегда спешил уложиться в сроки, бывал бит за опоздание и награжден за перевыполнение — словом, всякое бывало: и неудачи, и разочарования, и перестройка на ходу. Зряшную работу тоже делать приходилось, очки втирать. Как говорится, не святой, а рядовой грешник, земной человек, из тех, что хоть и кажутся толстокожими, но очень тонко воспринимают и радости родной земли, и ее скрытую от чужого глаза боль.
— Такая вот история, — хмуро сказал прораб, и Мйтья грустно покрутил головой, видно поняв это историческое определение.
До шоссе было уже недалеко, асфальт синел и струился — особенно вдали, — и казалось, вот-вот кончится под колесами твердь и дальше придется плыть, поставив паруса, благо ветер дует попутный.
Мы ехали на запад, Джунгарские ворота остались за спиной. Навстречу пролетел грузовик с парнями в зеленых фуражках; по открытым ртам было видно — поют во всю глотку, и ветер урвал на нашу долю строчку бессмертной «Катюши».
Слева, в зелени садов, охраняемое острыми пиками пирамидальных тополей, показалось село Уч-Арал. Валера высунулся из кабины, помахал на прощанье, свернул на укатанную проселочную дорогу и запылил к родному своему селу. Сейчас Валера подкатит к правлению, отчитается за поездку и двинет домой — наверстать недосланное, чтобы к вечеру, к танцам в клубе, быть при всей своей красе.
