— «И раздул свой фитиль догорелый», — дребезжащим голосом подхватил старик паромщик.
Никто из нас не знал слов этой, видно, очень старой казачьей песни, сбереженной Иваном Вострецовым как нетленая частица родной земли, а они, Мйтья и паромщик,
истово допели ее до конца, стоя друг против друга и в лад качая головами.
— Вот те Ив Монтан! — изумлялся прораб.
Валера уже причалил паром, одна за другой съехали машины, а старик все не отпускал Митью.
— Значит, из Вострецовых, — напрягал он свою поизносившуюся память. — А слух был, что кончились Вострецовы. Вот и верь слуху...
— Ты бы, парень, вывел нас из камышей, — сказал прораб Валере. — Как бы не завязла эта «блоха» в солонцах, — кивнул он на нашего «Москвича».
— Дело, — согласился Валера.
— Тогда ты первым езжай, — распорядился прораб, — за тобой пойдет «блоха», а мы ее прикроем с тыла...
Так мы и поехали. А дороги, прокатанные у Алаколя, похожи на лабиринт — из тех, что печатаются на последних страницах журналов для любителей головоломок. Но любители бродят по лабиринту и залезают в тупики легким кончиком карандаша, а тут едешь- едешь по следу шин — и вдруг оказываешься в тупике. Выезжаешь из него, проклиная того олуха, по следу которого ехал, но сам ты, между прочим, тоже кому-то подсунул свеженькие отпечатки своих шин, кого-то заманил на неверную дорогу.
Если бы не Валера, не проскочить бы нам так быстро эти несколько десятков километров. Мы гнались исправно за пыльным хвостом его грузовика, у топких мест он поджидал, пока наш «Москвич» выберется из соленой жижи, и «газик» к этому времени нагонял нас и насмешливо гудел: «Не робей, «блоха»!»
Камыши кончились, и открылась степь, как всегда, поражая своей широтой, простором... Осенний воздух был чист и прозрачен; поэтому еще издалека мы увидели пересекающую наш путь ровную насыпь железной дороги, и домик у переезда, и открытый полосатый шлагбаум.
