Все это было видно так далеко, что мы еще довольно долго добирались до переезда, огибая болотца, заросшие голубой осокой, и заросли каких-то кустарников, но за все это время ни один поезд не простучал по насыпи. А когда мы миновали шлагбаум и въехали на насыпь, то увидели, что рельсы будто кто покрасил ярчайшей оранжевой
краской, и между рельсами, между новенькими шпалами пробивается молодая травка.
Валера, поджидавший по ту сторону насыпи, хлопнул дверцей кабины, подошел к нам.
— Гляди, как ржавчиной взялось! — Он провел рукой по рельсу и показал вымазанные ржавой пыльцой пальцы. — А строили, торопились. Ребята вкалывали, будь здоров! Комсомольская стройка... В любую погоду, евгей не евгей. Рассказывали, будто их главному инженеру на Турксибе довелось еще лопатой да носилками землю ворочать, а тут машин было... Я видел — одна едет и под себя рельсы подкладывает: хлоп — и дальше, хлоп — и дальше...
«Газик» нагнал нас, его пассажиры тоже поднялись на переезд.
— Что это?! — изумленно воскликнул Мйтья.
— Называется Дорога Дружбы! — с ухмылкой объяснил Валера.
— Ты, парень, над этим не смейся! — одернул его прораб.
Ржавые рельсы стремились вдаль, где-то сходясь в одну точку, как и положено параллельным линиям. И чем дальше, тем, казалось, гуще зеленела меж рельсами трава. Траве не расти — страшное заклятье, но если травой зарастает дорога — горько и тяжко такое видеть.
Это была та самая дорога, что начиналась от Турксиба, от станции Актогай и шла на восток, к границе, к Джунгарским воротам, где за станцией, названной Дружба, обрывался стальной путь. И казалось, что дорога эта, как рука, протянутая вперед, готовая встретить рукопожатие и вдруг ощутившая холодную пустоту.
Ветер налетал порывами, хватал за полы — еще не евгей, а так, куцый тутошний ветерок. Он пошвыривал мелкий щебень, тоненько звеневший о рельсы; и казалось, стальному пути до смертной тоски надоело это пустопорожнее позвякивание и что тоскует он по грому и грохоту тяжелых составов.
